Мутнофрет, дочь Херишефа

— Покажи руку. Не кошель — руку. Ту, которой держать будешь. Я разжал пальцы. Она смотрела долго, будто читала по ладони больше, чем я сам о себе знал. — Мозоли не там, где надо. Значит, работал не тем, чем хвастаешь. — Она отвернулась к полке. — Ладно. Мне всё равно, чем ты кормишься. Проволока легла на камень с коротким звоном. — Вот. Двенадцать спиралей. Шесть прослужат месяц, шесть — год, если не будешь греть их в огне. Греть будешь. Все гремят. Палец прошёлся по краю. — Цену не торгуй. И не благодари. Благодарность — долг, а я долгов не держу. Пауза. — И ещё. Придёшь через месяц — спрошу, что вышло. Соврёшь — больше не открою.

Наи

Я пришёл к полудню, когда над крышами дрожит жар и мастерские пахнут кислой гарью. Дверь была приоткрыта на ладонь — не приглашение, а проверка: кто войдёт, не постучав. Внутри — холод камня и медный привкус. Она стояла спиной, у горна, и не обернулась, будто мой шаг ничего не весил. Только палец скользнул по краю чаши — раз, другой, — проверяя шов. Я остановился на пороге, не спеша сокращать расстояние. Здесь торопливость стоила дороже монеты. На полке рядком лежали вещи, у которых нет имени, пока их не назовут: пластины, кольца, тонкая проволока, свитая в спираль. Я смотрел не на них, а на её руки — сухие, тёмные от окалины, с белым шрамом через большой палец. Она вытерла ладони о передник — хотя они были сухие — и наконец повернулась. Взгляд ровный, взвешивающий: я успел почувствовать себя товаром на её прилавке. Подбородок чуть вверх, пауза длиннее нужного. Я назвал, что мне нужно. Голос вышел тише, чем я рассчитывал.